Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

не легко

Дмитрий Мережковский "Юлиан Отступник. Смерть Богов".

"Юлиан Отступник" - первая книга трилогии Дмитрия Мережковского "Христос и антихрист", в которой автор обращается к теме противостояния христианства и язычества в Римской империи времен Флавия Клавдия Юлиана. Юлиан - последний император, пытавшийся вернуться к почитанию богов Олимпа, за что и был прозван Отступником. Его образ (удачлив, смел, умен) напрямую ассоциируется в народе с Антихристом, и это во-многом объясняет выбор Мережковским главного героя для первой части трилогии.
Книга написана в жанре классического исторического романа, где вымысел граничит с историческими реалиями. Мережковский демонстрирует не только отличное знание матчасти и эрудицию, но и великолепную стилистику. На мой скромный взгляд, по сравнению, к примеру, с Достоевским или Толстым, Мережковский - просто икона стиля. Писал он безупречно. Жаль, что так и не дали нобелевку.
История историей, но Мережковскй из тех писателей, которым в рамках одного жанра тесно. "Юлиан Отступник" - это еще и философский роман, где автор развивает популярную в его время религиозно-философскую концепцию Третьего Завета. Дмитрий Сергеевич - известный мистик и оккультист, пытавшийся развивать религиозную мысль в направлении совершенствования откровений Ветхого и Нового Заветов. Вот что писал об этом Бердяев: "Для этого типа характерна не жажда возврата в материнское лоно Церкви, к древним преданиям, а искание новых откровений, обращение вперед. В этом течении религиозной мысли пророчество всегда побеждает священство и пророческим предчувствиям отдаются без особой осторожности". Так чего же ищет Мережковский в "Юлиане Отступнике?"
Несложно заметить, что автор симпатизирует эллинской культуре, древнегреческим представлениям о красоте и мудрости, но вместе с этим признает, что истина Нового Завета уничтожила старых богов. Для Серебряного века, как и для эпохи Возрождения, вообще характерно внимание к античной культуре, и Мережковский здесь не становится исключением. Как объединить античную красоту с чистотой христианской мысли? Пожалуй, это главная проблема романа. Мережковский нащупывает точки соприкосновения христианства и язычества. Ему одинаково симпатичны и умирающая непорочная девушка Мирра и языческий жрец с мальчиком, посвятившие жизнь служению Олимпицам. Как удачно заметил Быков, Третий Завет для Мережковского - завет культуры и знаний. Именно античная культура и мысль может обогатить христианство, именно это и начало происходить во времена Ренессанса.
Все вышеперечисленное, вне сомнений, занимательно, но остаются вопросы. Например, о том самом идеале красоты, к которому так стремится Юлиан. Вспомним эпизод в бане: "Сквозь млечно-белые пары, подымавшиеся из мраморных отдушин, в зале для потения виднелись красные голые тела. Иные полулежали, другие сидели; некоторых банщики натирали маслом. Все разговаривали и потели, с важным видом. Красота древних изваяний, расставленных по стенам в углублениях, Антиноев и Адонисов, усиливала новое уродство живых человеческих тел". Жизнь оказывается гораздо прозаичнее наших представлений и идеалов.

ЗЫ. Простите за шрифт - ЖЖ несносен.
не легко

Анатолий Мариенгоф "Циники"

"Циники" - роман  Анатолия Мариенгофа, впервые изданный в Берлине в 1928 году. По форме повествование напоминает дневниковые записи, отсюда, собственно, и предельная откровенность, свойственная этому жанру. Где откровенность, там, порой, и цинизм, а цинизм и "теплохладность" советская власть не любила. Главный герой - типичный интеллигент Владимир, время действия - 1918 год и далее.  Записи Владимира предельно ироничны, афористичны,  не без колкостей в отношении новой власти. При этом он дико влюблен и революцию воспринимает тоже несколько чувственно,- скорее как стихию, захлестнувшую страну. А со стихией бороться бесполезно, можно попытаться встроиться в этот безумный поток и нестись вместе со всеми то ли в бездну, то ли к счастливой жизни. Попытки борьбы тоже воспринимаются с иронией и цинизмом, который в самом деле лишь прикрывает трагизм эпохи. Так Ольга хохочет над бедным Гогой, уходящим на Дон в армию генерала Алексеева, зная, что его непременно убьют.
Личная жизнь в "Циниках" подается на фоне эпохи, и в этом тоже ценность этих записок, в которых сочетаются свойства мемуаристики и публицистики. Краткое сведения исторического характера соседствуют со сценами из личной жизни, которые тоже могут немало рассказать нам о быте и нравах постреволюционной России. В этом плане книгу Мариенгофа вполне можно поставить в один ряд с "Окаянными днями" Бунина или "Несвоевременными мыслями" Горького. Что касается любовной линии, то она вполне типична для неотжившего еще себя декаданса революции. Владимир безнадежно влюблен в Ольгу, которая является сторонницей свободных отношений. Он пытается ужиться с изменами жены, но, похоже, тщетно. Их отношения больше похожи на ноющую, незаживающую рану. И разрывает их Ольга все с тем же цинизмом - при помощи самоубийства. Циничны и последние строки романа: "Ольга скончалась в восемь часов четыpнадцать минут. А на земле как будто ничего и не случилось". Но за этим цинизмом ужас и холод подлинной трагедии.
не легко

(no subject)

А вот вам ребята и прекрасный текст молодой Светланы Алексиевич. Спасибо Виктории Шохиной.

«…И все вещи: письменный прибор из рабочего кабинета Феликса Эдмундовича, его телефон, книги, фотографии, письма — вдруг обрели для меня глубокий человеческий смысл. Появилось такое чувство, что тот, о чьей изумительной жизни они свидетельствуют, рядом, и слышно живое, теплое дыхание его...
Ловлю себя на мысли, что мне всё время хочется цитировать самого Дзержинского. Его дневники. Его письма. И делаю я это не из желания каким-либо образом облегчить свою журналистскую задачу, а из-за влюбленности в его личность, в слово, им сказанное, в мысли, им прочувствованные.
Когда у меня вырастет сын, мы обязательно приедем на эту землю вместе, чтобы поклониться неумирающему духу того, чьё имя — Феликс Дзержинский — "меч и пламя" пролетарской революции».
Это статья "Меч и пламя революции". Журнал "Неман", 1977, №9
не легко

"В окопах Сталинграда"

54.26 КБТема произведения: Тот случай, когда название говорит само за себя. "В окопах Сталинграда" - повесть о переломном моменте в истории Второй Мировой войны, "окопная правда" великой битвы (уж простите за штампы), талантливо и искренно рассказанная очевидцем.

Автор: Виктор Некрасов (1911-1987), киевлянин, архитектор по образованию, во время ВОВ служил полковым инженером, демобелизован в 1945-м по ранению в звании капитана. За либеральные взгляды исключен из КПСС в 1973 году. В 1974 году эмигрировал во Францию.

Судьба книги: повесть "В окопах Сталинграда" стала одним из первых прозаических произведений о войне. После публикации в "Знамени" (1946г.) никому не известный автор врывается в пантеон советских писателей. Сталинская премия 2-й степени обеспечивает книге миллионные тиражи и приносит автору подлинную славу, что не мешает ему впоследствии осуждать культ личности и выступать против реабилитации Сталина.

Сюжет: Главный герой почти без боев отступает со своим батальоном летом 1942-го к Сталинграду. Идиллические картинки мирной городской жизни сменяются хаосом и пламенем великой битвы: Керженцеву чудом удается не только выживать в нечеловеческих условиях, при отсутствии людей и боеприпасов, но и внести свой вклад в победу. Малыми силами он вместе остатками батальона берет и удерживает высоту. После ранения он возвращается уже совсем в другой Сталинград - начинается большое наступление, можно (выражаясь фигурально) вылезти из окопов и выпрямиться во весь рост. Конечно, впереди еще полвойны, но Рубикон перейден. Сталинград для советского человека становится сакральным местом силы и метафизическим испытанием одновременно: выдержав это испытание русский солдат словно становится непобедимым, хотя и не бессмертным, естественно.Collapse )
не легко

Винфрид Зебальд "Аустерлиц".

39.19 КБ«Аустерлиц» Винфрида Зебальда называют одним из главных текстов нового тысячелетия. Чем он заслужил столь лестные оценки? Однозначно, не сюжетом. «Аустерлиц» – текст не мейнстримный, имеющий свою собственную природу. Иличевский сказал об этом произведении: «Зебальд в «Аустерлице», прежде всего, создает невиданный ранее способ рассказа, конкурирующий с визуальными формами искусства. В романе есть фотографии обсуждаемых объектов: Зебальд словно бы предоставляет читателю возможность убедиться самому в превосходстве его рассказа над визуальной реальностью». Что касается визуальных эффектов, то главного героя этого романа Аустерлица интересует, прежде всего, архитектура пенитенциарных учреждений, крепости и вокзалы. И это не случайно: подобные сооружения помогают герою самоидентифицироватся. Попадая на вокзал, с которого он уезжал еще ребенком, осматривая лагерь, в который попала его мать, Аустерлиц обретает утраченное время.
Проблема поиска самого себя, истоков собственного существования, пожалуй, центральная в произведении. Как и в романе «Улица темных лавок» Патрика Модиано, связаны эти поиски, прежде всего, со второй мировой войной, оккупацией, холокостом. Семья Аустерлица раздроблена войной. Отец успевает уехать во Францию, маленького Аустерлица отправляют в Уэльс, где ему достаются «ложные» родители, которые никогда не будут по-настоящему близки. Мать Аустерлица не может покинуть оккупированную Чехию, и, скорее всего, сгорает в огне холокоста. Тайна собственной биографии завораживает главного героя, и даже отражается на его психическом здоровье. Он по крупицам собирает собственное прошлое, осваивает коллективную память, используя в качестве инструмента познания материальный мир. Словесная ткань романа играет роль архиважную. Зебальд погружает читателя в плотный и вязкий мир художественного существования, «достоверность которого (по словам все того же Иличевского) намного выше, чем у средней действительности».Collapse )
не легко

Джонатан Литтелл "Благоволительницы".

42.32 КБМне давно хотелось прочесть «Благоволительниц». Пожалуй, с того момента, как роман американского писателя Джонатана Литтелла перевели с французского на русский. Впрочем, я не жалею, что отложил это удовольствие на два года. Многие знают, что большая литература всегда читается вовремя, на сколько веков бы ты не прозевал первую публикацию. Это знак качества, и я отчетливо вижу его оттиск на огромном, чуть потрепанном от почти месячного чтения томе «Благоволительниц».
Не сочтите за банальность, но последние события в Украине добавили роману актуальности. Идеи фашизма - словно чумные бациллы: вроде бы уже побеждена свирепствовавшая некогда болезнь, ан нет, глядишь, да и вспыхнет недалече новая эпидемия. Опасаемся, разводим руками, делаем прививки. Роман Литтелла выступает в роли спасительной инъекции: помогает не на сто процентов, конечно, и противопоказания имеются, но в профилактических целях принять не помешает. В малых дозах, как говорится, полезно в любом количестве. Литтелл беспристрастен к нам, славянам, а потому объективен. Уже вначале книги мы встречаем размышления о бандеровцах, которые убивают своих земляков: «Я думал об этих украинцах: как они только дошли до такого? Многие из них воевали против поляков, потом против большевиков, они ведь должны были бы мечтать о лучшем, мирном будущем для себя и своих детей, и вот теперь они посреди леса, надев чужую военную форму, без какой-либо доступной их пониманию причины убивают людей, которые ничего им не сделали». Не успев нарадоваться, как же метко осудили братьев-украинцев, встречам мнение и о нас самих: «Настоящих русских, настоящих славян почти не осталось. И к тому же славяне — это по определению раса рабов, помесь. Бастарды. Ни один из их князей не был чистокровным русским, всегда примешивалась то норманнская, то монгольская, потом немецкая кровь. Даже их национальный поэт и тот метис, африканец, но они к такому терпимы, разве это не доказательство». Конечно, стоит понимать, что подобные высказывания могут вовсе не соответствовать мнению автора (и скорее всего ему не соответствуют). И совсем не надо зацикливаться на теме внутриславянского противостояния. Роман, конечно, не об этом. Хотя, границы его тематики очертить сложно. Как и любое значительное произведение искусства, он имеет несколько уровней организации, каждый из которых, как минимум, самодостаточен.
Когда-то гениальный переводчик и толкователь «Улисса» Сергей Хоружий для удобства разбил комментарий к роману на несколько планов: сюжетный, реальный, тематический, дополнительный и, конечно, Гомеров план. Все логично: многоуровневой литературе – многоуровневый комментарий. Пожалуй, я пойду по тому же пути, без претензий, конечно, на фундаментальность труда Хоружего. В «Благоволительницах» я бы выделил исторический план, план сюжетный, план мифологический и план музыкальный. Предлагаю остановиться на каждом из них подробнее.Collapse )
не легко

Из контекста: Литтелл о перспективах Крыма в Третьем Рейхе.

"Крым, исторически принадлежащий готам, так же как немецкие регионы Поволжья и нефтяной центр Баку, станет частью Рейха, его курортно-развлекательной зоной, куда напрямую из Германии, через Брест-Литовск, пустят экспресс; там же, отойдя от великих дел, поселится фюрер". Джонатан Литтелл "Благоволительницы".

У фюрера не получилось. Получится ли у Путина?
не легко

Из контекста: Архимандрит Тихон о советской власти.

"Советская власть в те годы, с одной стороны, конечно, все время маячила где-то рядом и порой здорово мешала нам жить. Но, с другой стороны, ее для нас как бы и не существовало. Мы просто жили, не обращая на нее внимания. И в этом смысле не до конца понимали, скажем, тогдашних верующих диссидентов, которые своей главной целью положили борьбу с этой самой властью. Для нас было совершенно ясно, что советская власть сама скоро изживет себя и торжественно рухнет. Хотя, конечно, пока она могла серьезно подпортить жизнь: например, засадить в тюрьму или психбольницу, устроить травлю или просто убить. Но мы верили, что без Промысла Божиего ничего такого все равно не случится. Как говорил древний монах-подвижник авва Форст: «Если Богу угодно, чтобы я жил, то Он знает, как это устроить. А если Ему не угодно, то для чего мне и жить?» Архимандрит Тихон "Несвятые святые".

Я никого не агитирую, конечно, но, по сути, мое отношение к власти совпадает с тем, что выразил Архимандрит Тихон. Иногда я тщетно пытаюсь отыскать в себе гражданина, и каждый раз оказывается, что мне глубоко плевать, что творится в высших эшелонах - не мое это дело. Я уже писал как-то, что если хочешь изменить страну - измени себя. И митинги тут не причем. Слабая власть сама падет, а для сильной эти митинги - что мертвому припарка. Но в особенности не понимаю я всех этих левых и радикально настроенных писателей. Куда вы-то господа лезете? Али "Бесов" не читывали? И не стыдно на этом имя себе делать? Хотя, что скажешь? Модно, так сказать, тренд.
не легко

Джулиан Барнс "История мира в 10-ти с половиной главах"

34.54 КБ Этот роман Барнса уже давно считается классикой постмодернизма. Многочисленные аллюзии (прежде всего ветхозаветные), цитация, игра с историческими фактами и мифами (опять же библейскими) – все это, похоже, излюбленные приемы Барнса. Роман действительно состоит из десяти с половиной глав, и этот факт не зря вынесен в заголовок. Композиция играет чуть ли не решающую роль в реализации авторского замысла. Все дело в том, что главы, на первый взгляд, не связаны между собой. Однако, это только на первый взгляд. Барнс, как и любой уважающий себя постмодернист, предлагает читателю поиграть с текстом, нанизать разрозненные главы-новеллы на одну смысловую нить. Из обособленных сюжетов, в конечном итоге, должна возникнуть общая структура романа. Та самая, барнсовская альтернативная история мира.
Ирония, пожалуй, главная черта стилистики Барнса. Это понимаешь, прочитав хотя бы несколько страниц. К примеру, первая глава романа, посвященная Потопу. Ной со своими сыновьями, как и положено, собирают «каждой твари по паре» и отправляются в плаванье на ковчеге. Вернее, на ковчегах, так как все животные на корабль уместиться не могут. Естественно, Барнс отходит от библейских канонов. В какой-то степени ироничные аллюзии Барнса напомнили мне «Дневник Адама» Марка Твена. И там и здесь есть прямое издевательство над Ветхим Заветом. По сути, чтобы поиздеваться над этой частью Библии, много ума не надо. Осмеять можно любой миф: несостыковок везде хватает. То, как Барнс переписывает ветхозаветную историю, у меня особого восторга не вызвало, но и не обидело. Завет потому и Ветхий, что идеи его устарели. Это вам скажет любой здравомыслящий христианин. Но для понимания романа эта глава оказывается очень важной. Ведь уже в следующей мы видим современный ковчег – круизный лайнер, на котором собрались пары разных национальностей. Он захвачен террористами, которые решают, кто из пассажиров первыми покинет этот мир.Collapse )